amyatishkin (amyatishkin) wrote,
amyatishkin
amyatishkin

Россия, Которую Мы Потеряли

«Темные бессознательные крестьяне, попадая впервые на фабрику, хорошо оборудованную, снабженную чудесами новейшей техники, приходили в недоумение, чувствовали себя подавленными необычайной роскошью фабрики. Невежественная душа крестьянина усматривала в фабриканте своего благодетеля, кормильца, который дает работу, без которого не прожить рабочему»
(Ленин).

Эта меткая характеристика применима и к основной массе прохоровских рабочих на заре рабочего движения. Старый ткач И. М. Куклев говорит: «Работницы, а также часть рабочих смотрели на хозяина, как та святыню. Кто был для них хозяин? Благодетель. Кто такой был мастер? Хороший, благородный человек. И именно их — хозяина, мастеров—и выбирали обычно работницы в качестве своих представителей. Как, бывало, станешь собирать записки с фамилиями кандидатов в правление потребительского общества, так только и читаешь: Прохоров, Рожков, Гаврила Гаврилович и другие лица из начальства. В этом конечно была известная доля холопского расчета: заведующий-де будет знать, что Маланья его наметила, хорошую основу при случае даст...»


Жилье:

В 90-х годах на склонах Трех гор одна за другой стали вырастать каменные казармы. Фабриканты, учитывали большие выгоды, связанные с жизнью рабочих в казармах: бесплатная койка прикрепляла к фабрике, а постоянная угроза выселения сковывала готовность рабочего к борьбе против хозяина. К тому же жизнь в спальнях облегчала фабричной администрации наблюдение над рабочими и борьбу со стачками. Строительство казарм производилось с учетом стратегических требований на случай стачек: между казармами воздвигались высокие заборы, изолировавшие их население; каждая казарма соединялась с фабричным двором воротами, через которые полиция в дни волнений загоняла рабочих на фабрику.


Рабочий Ф. Ф. Доведенков описывает 40-ю спальню:

«Огромное здание со множеством железных колонн, со сплошными нарами, тремя проходами вдоль и двумя проходами поперек. Лавок нет, и люди сидят каждый на своем ящике-кровати. У каждого такого ящика — крышка, которая поднимается вместе с постельником; это — сундучки для хранения вещей. По нарам ползали во множестве клопы и вши; в щелях были целые тучи этих насекомых. Столов и табуреток не было; были самодельные скамейки, но ставить их было некуда, и: по приказу администрации сторожа выкидывали их. Когда я раз вернулся с фабрики в 2 часа ночи и вошел в свою казарму, я чуть не задохся от спертого воздуха...»


Не лучше было и в «парных спальнях». Так назывались каморки, расположенные по обе стороны коридора и отделенные дощатыми перегородками, не доходившими до потолка.

В каждой такой каморке, занимавшей не более 25 квадратных метров, жили четыре бездетных семьи.

«Жило нас здесь четыре пары, — рассказывает рабочий Базин,— две — на этой стороне, две —на той. У каждой пары кровать занавешена ситцевым пологом. Проход оставался в одну половицу; если один идет с кипятком, другому нужно отойти в сторону».

Такая же теснота была и в «семейных» каморках. «В небольшой комнате размером в 4 метра длины и 2,5 метра ширины жило нас две семьи, — рассказывает Т. Донцова.— У меня двое детей и: у них — двое. В комнате стояла их кровать и наша кровать, а посредине—узкий проход. Дети спали на сундуке или на полу».


Огромное большинство рабочих жило в холостых спальнях.

Совместно с семьей рабочий мог жить в казарме лишь в том случае, если и жена его работала на фабрике. Стоило однако одному из супругов оставить работу, как на следующий же день вся семья выселялась из казармы. Такое правило Прохоровы установили в целях привлечения на фабрику дешевого женского труда.


Раздельное жительство рабочих от своих семей вошло на Прохоровке в традицию. Время от времени рабочие получали от администрации разрешение на кратковременный приезд жены для свидания. На этот случай при казармах существовали две комнаты. Если они бывали заняты — а случалось это часто, — жены устраивались на ночлег в общих спальнях под нарами.

Из-за уплотненности парных спален бездетные семьи также иногда подолгу жили порознь в разных казармах. «Когда я женился, — рассказывает рабочий Юрков, — мы целый год жили врозь: жена — в «манеже» (женской спальне), а я — в холостой казарме. В неделю раз записку давали; придет, бывало, жена, под койку ложились, занавешивались и так ночевали».

Семьи, жившие в парных или семейных каморках, часто перебрасывались из одной комнаты в другую. Работница Якимова рассказывает: «Если я раньше бездетная была да родился у меня потом ребенок, меня переселяли в семейную каморку, а если затем помер ребенок — меня снова на парную переводили».


В поселке рабочие снимали утлы или койки в тесных, до крайности переуплотненных коечно-каморочных квартирах. «Известия Московской городской думы» (октябрь 1902 г.) так описывали состояние этих домов:

«Они выстроены из половинчатого и барочного леса. Оконопатка дурная, вследствие чего квартиры сыры и от стен дует.

Встречается множество домов ветхих, никогда не ремонтируемых и ставших почти негодными для жилья. Отхожие места содержатся крайне грязно; отмечено множество случаев, где экскременты покрывали пол слоем в четверть аршина и возвышались над сиденьем; нередки случаи, когда ямы переполнены и содержимое их ползет в сени, а иногда даже под пол квартир...»

Обследование коечно-каморочных квартир Москвы, произведенное городской думой в 1899 г., рисует мрачную картину быта московских рабочих. Вот отдельные записи обследователей:

«Квартира представляет ужасный вид: штукатурка обвалилась; в стенах отверстия заткнуты тряпками; грязно, печка развалилась, легионы тараканов и клопов; нет вторых рам, а потому холодно. Отхожее место развалялось настолько, что туда опасно ходить. Таковы все квартиры в доме».


Квартиры эти состояли в большинстве случаев из комнаты, одна часть которой выделялась под каморки, а другая была вплотную уставлена койками. Койки были одиночные и двойные; последние сдавались либо семейным либо посторонним даже незнакомым лицам. Одиночные койки также иногда занимались двумя жильцами: один спал на ней ночью, а другой — днем. За одиночную койку брали от 1 руб. 40 коп. до 2 рублей, за двойную — от 2 руб. 40 коп. до 3 рублей в месяц.

В таких условиях жило от 15 до 20 процентов московского населения. Обследование 1899 г. зарегистрировало в Москве 16 376 коечно-каморочных квартир с 180 050 жильцами; в 1912 г. уже насчитывалось 24 597 таких квартир и 320 638 жильцов, а накануне Октябрьской революции в Москве числилось 27 095 коечных квартир с населением в 340 589 человек. В Хамовническом районе коечно-каморочные жильцы составляли до 25 процентов всего населения. Коечно-каморочные квартиры были переполнены до крайних пределов. А в это самое время в Москве пустовало около 5 тысяч барских квартир, из-за дороговизны совершенно недоступных для рабочих.

После 1905 г. рабочие, жившие на вольных квартирах, добились от Прохоровых выдачи квартирных денег в размере 2 рублей — 2 руб. 50 коп. в месяц. Но денег этих нехватало.

«За 2 руб. 50 коп., что давала контора, — говорит С. А. Зенькович, — найти каморку, в которой могла бы поместиться семья, не было никакой возможности; приходилось доплачивать своих 5—6 рублей в месяц».


Пропитание:

По сравнению с дореформенным периодом питание рабочих в 70-х годах даже ухудшилось. Продукты поднялись в цене на 40—50 процентов, и стоимость артельного питания с 3 рублей увеличилась до 4 руб. 50 коп. Заработная же плата текстильщика понизилась и составляла в 70-х годах от 6 руб. 67 коп. до 9 руб. 65 коп. в месяц. При этом у рабочих, связанных с деревней, контора фабрики по требованию волостных правлений удерживала еще часть заработка для покрытия задолженности по податям. Нередко с рабочего взыскивали «оброк» (подать) и за отца. Вычеты эти в среднем составляли от 1 рубля до 3 рублей в месяц, но иногда они достигали и 8—9 рублей. У работницы Наталии Курановой например из заработка в 6 руб. 50 коп. контора удержала 2 руб. 17 коп. податей; у ткача Никиты Сурсакова при заработке в 7 руб. 42 коп. было удержано 4 рубля и т. д.

При таких условиях рабочим не оставалось ничего другого, как только ограничивать себя в питании. Это они и делали.

Рабочий Никифоров рассказывает: «Мясо мы ели два раза в год—на пасху и на рождество. Оброк ведь надо было платить; где же тут было мясо покушать, как бы оно дешево ни было. Даже ситного не ели—почти одним черным хлебом питались».

Об этом же вспоминает И. М. Куклев: «Кружка молока стоила 5 копеек, но разве каждый день его рабочие пили? Брали кружку молока для детей и старались на два дня растянуть».


В артелях строго соблюдались посты. «В ткацкой артели, — рассказывает А. К. Чистяков, — по средам, пятницам и в постные дни людям давали щи со снетками и редьку с подсолнечным маслом. При этом масло, как правило, смешивалось с водой: одна часть масла на три части воды. К ужину иногда давали «мурцовку»—хлебные корки с водой».

Об артелях подростков М. Д. Краснов рассказывает: «Основное питание здесь составляли щи — кислая капуста и вода. Картофель в щах был за редкость — к праздникам только. Каша гречневая, самая дешевая, маслилась щами. Подбирать остатки на столах у старших рабочих не позволялось, да и остатков-то не было».


Начиная с 1900 г., цены на продовольствие стали снова расти. За 7 лет (с 1900 г. по 1907 г.) стоимость харчей в сборной артели на Прохоровской фабрике увеличилась в 1 1/2 раза — с 14—15 копеек до 22—24 копеек в день, а в женской артели даже в три раза— с 6 1/2 копеек до 16—17 копеек в день. Хотя в 1905 г. рабочим удалось добиться некоторого повышения заработной платы, все же она заметно отставала от роста дороговизны.


С. А. Зенькович рассказывает: «В 1905 г. я в отделочном цехе ситценабивной фабрики получал 37 копеек в день; харчи же в артели стоили вначале от 18 до 22 копеек, а позже доходили до 28 копеек в день, так что от заработка оставались гроши».


Потребительское же общество при фабрике продолжало служить в руках Прохорова орудием воздействия на рабочих при конфликтах. В моменты стачек лавка прекращали отпуск товара в кредит. Когда в 1912 г. рабочие Прохоровской фабрики решили об'явить забастовку протеста против ленскогорасстрела, правление потребительского общества немедленно прекратило отпуск товаров в кредит. Не ограничиваясь этим, Прохоров «предложил» торговцам поселка также закрыть всякий кредит рабочим. Торговцы были в зависимости от фабрики; через фабричную контору они получали долги с рабочих. Ослушаться фабриканта торговцы не посмели. «Все лавки находились в руках Прохорова, и нас брали голодом, — говорит Ф. Г. Румянцев, — забастовка поэтому была сорвана».

При следующих стачках рабочие пытались собственными силами организовать снабжение бастующих. Сергей Волков вспоминает, как в 1914 г., перед забастовкой, в артелях собирались и сушились куски хлеба, остававшиеся от обеда и ужина. В дни стачки рабочие сильно голодали; ели ворон, галок, голубей.


Заработная плата:

В 1913 г. взрослый рабочий при печатной машине получал у Прохоровых 24 руб. 45 коп., а прядильщик— 22 руб. 68 коп. в месяц. Таков был заработок квалифицированных рабочих. Неквалифицированные же получали 7-8 рублей в месяц.

В среднем русский рабочий-текстильщик получал накануне войны 17 рублей в месяц—в два раза меньше металлиста и в пять раз меньше английского ткача. Еще более низкую плату получали женщины: складальщица например зарабатывала 12 руб. 44 коп. в месяц.


Здоровье:

В редких случаях увечным назначалась пенсия, размеры которой при этом были крайне мизерны. Прядильщику Малашкину, попавшему в барабан чесальной машины и потерявшему два пальца, Прохоровы назначили пенсию в 1 руб. 33 коп., печатнику Фокину за искалеченную машиной руку — 69 копеек. В 1906 г. пенсии на фабрике получали 92 человека, и за весь год им было выдано 930 рублей.


Большое число несчастных случаев на Прохоровке об'яснялось в значительной степени и длинным рабочим днем. В 80-х годах на фабрике работали с 4 часов утра до 8 часов вечера с тремя перерывами общей сложностью в 2 часа.

В 1897 г. рабочий день согласно закону, изданному после стачки петербургских текстильщиков, был сокращен до 11 1/2— 12 часов. Однако Прохоровы стали применять сверхурочные работы в таком большом размере, что закон фактически оказался обойденным. Кочегар Кузьмин например имел в марте 1897 г. 130 сверхурочных часов, рабочий А. Иванов— 104 сверхурочных часа, а в 1910 г. некоторые рабочие отделочного цеха «перерабатывали» до 158 часов в месяц.


В 1906 г. рабочий день в итоге борьбы был сокращен до 10 часов, но сверхурочные работы продолжались.


Среди текстильщиц было много туберкулезных больных. По данным профессора Эрисмана, изучавшего труд и быт текстильщиков, туберкулез был типичной профессиональной болезнью ткачей. Ткачи страдали также малокровием, наиболее сильно поражавшим ватерщиц. Все они были бледны и отличались малым весом—в среднем менее 3 пудов.


На одном из собраний дружинников Прохоровской фабрики— участников вооруженного восстания 1905 г. — резко бросалась в глаза изуродованность пальцев у большинства присутствовавших. У кого нехватало сустава, у кого — одного пальца, у кого — двух. Увечья эти были получены ими еще в период ученичества, когда при чистке мюльмашин на ходу малолетние то и дело калечились.


Дети:

Гнет, тяготевший над рабочими Прохоровской фабрики, губительно сказывался и на детях. Ранний выход роженицы на работу лишал ребенка необходимого ухода.

Если средства позволяли, семья нанимала малолетнюю няньку; но помощь от такой няньки была невелика.

«Из деревни девочку восьми лет привезли в няньки, за 2 рубля, — вспоминает работница Горнова.— Ну что же, и та маленькая; и за той и за другой ходить надо было».

Низкий заработок, особенно у рабочих, живших на вольных квартирах, делал и наем малолетней няньки непосильной роскошью. Тогда за ребенком посменно ухаживали приходившие с работы усталые родители.

Никифоров рассказывает: «Работали мы с женой в разные смены. Как придет время на работу итти, возьмешь ребенка на руки и несешь его к фабрике; здесь стоишь у ворот, дожидаешься: жена выходит, берет ребенка и уходит с ним домой, а ты идешь на работу. И так ежедневно в любую погоду...»

Лишь в 1903 г. по настоянию рабочих на фабрике были открыты ясли на 40 детей. Прохоровы и здесь экономили на всем: в яслях не было даже кроваток, и детей укладывали на нары, по пятеро в ряд. Экономили и на литании. В результате такого ухода смертность детей в яслях достигала 30—40 процентов.

Работницы вынуждены были оставлять ребят на попечение квартирной хозяйки или соседки. Детям совали в рот соску с нажеванным и смешанным со слюной хлебом, усыпляли ядовитым маковым отваром. Это тоже приводило к высокой смертности грудных ребят. Дети вымирали.

«У меня было 12 человек детей, — рассказывает И. М. Куклев,— из них только двое осталось».

«Детей было 11 человек, а выросли трое, — говорит ткачиха А. П. Киселева.. — Уйдешь, бывало, на фабрику, а на душе — тревога, за детей всегда сердце болело».

Те из детей, которые уцелели, попадали в затхлую атмосферу прохоровских казарм, где они спали в грязи, на полу и находились без всякого присмотра. В «спальне» дети всем мешали. Из-за них часто возникали ссоры между задыхавшимися в тесной каморке семьями. Детский крик мешал уснуть взрослым, пришедшим с ночной смены. «О работы придешь, — рассказывает Никифоров, — только и думаешь, как бы уснуть. И потому детей выпроваживали из каморок в коридор. Но и оттуда их прогоняли. Дети играли на кухне и в уборных. В кухне — жара, а в уборных — на минуту войти и то задохнешься, а они играют там».

В таких условиях совершенно не случайным является опубликованный в журнале «Рабочее дело» следующий факт гибели ребенка в прохоровской казарме:

«15 октября 1909 г. после полудня в семейной спальне, в клозете четвертого этажа, провалился через отверстие сиденья четырехлетний мальчик. В момент события взрослые ушли на смену. Когда отец вернулся с работы и бросился на помощь, то уже прошло минут тридцать, и мальчика извлекли мертвым».

По словам «Рабочего дела» подобный случай происходит в прохоровских казармах не впервые.


Духовность:

Влияние церкви особенно сильно сказывалось на работницах, уровень развития которых был крайне низок. В огромном своем большинстве работницы еще сохраняли связь с деревней; крестьянская идеология крепко держалась в их среде.

«Как придешь к ним, бывало, в спальню, — рассказывает рабочий Дудалев, — словно в монастырь попадешь — кругом иконы. В мужскую казарму зайдешь — иконки три-четыре на весь этаж, а у этих каждая над своей головой штук пять понавесит икон с лампадками».

Старая работница Горлова об'ясняет эту религиозность кабальными условиями труда. «Работали мы на фабрике тяжело — по 10—12 часов в сутки, не считая домашней работы. На душе всякие невзгоды. Никаких развлечений — ни клубов, ни театров мы не знали. Ну, и шатались по всяким церквам и мощам...»


Бравые казаки:

Выпущенная боевой организацией при Московском комитете партии большевиков листовка «Советы восставшим рабочим»:

"6) Строго отличайте ваших сознательных врагов от врагов бессознательных, случайных. Первых уничтожайте, вторых щадите. Пехоты по возможности не трогайте. Солдаты — дети народа и по своей воле против народа не пойдут. Их натравливают офицеры и высшее начальство. Против этих офицеров и начальства вы и направьте свои силы. Каждый офицер, ведущий солдата на избиение рабочих, об'является врагом народа и ставится вне закона. Eгo безусловно убивайте.

7) Казаков не жалейте. На них много народной крови, они всегдашние враги рабочих. Пусть уезжают в свои края, где у них земля и семьи, или пусть сидят безвыходно в своих казармах. Там вы их не трогайте. Но как только они выйдут на улицу — конные или пешие, вооруженные или безоружные — смотрите на них, как на злейших врагов, и уничтожайте их без пощады."

Лапицкая С. Быт рабочих Трехгорной мануфактуры. — М.: ОГИЗ, Государственное издательство «История заводов», 1935.
Tags: РКМП
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments