amyatishkin (amyatishkin) wrote,
amyatishkin
amyatishkin

Categories:

Япония 1946 года под пером Симонова

Описание побежденной страны одним из лучших советских писателей и журналистов.
В Японию Симонов попал под конец 1945 года в числе группы журналистов. Из его материалов ничего не вышло — в том плане, что сразу последовала новая командировка, планируемая книга не была написана, а нам достались записи дневника и записки о японском искусстве.
В тексте виден основательный подход к изучению писателем новой страны — не упование на экзотику, а стремление разобраться в устройстве японского общества и экономики. Насколько удачно у него получилось? Конечно, Симонов переписывал дневники для публикации и мог поправиться. На мой взгляд, описание достоверно в деталях, объясняя многое из увиденного в сборниках фот, и где-то сиюминутно по впечатлениям.
Например, поездка пришлась на зиму — и Симонов с недоумением описывает тяжесть для местной жизни этого время года «два месяца которой японцы не столько живут, сколько перетерпливают».
Встречи с крестьянами и помещиками, студентами и журналистами, промышленниками и эмигрантами, оставшимися не у дел моряками и камикадзе, священниками разных конфессий и владельцами публичных домов.
Часть книги приходится на записи о традиционном искусстве. Мб она не удивит уже знакомого с ним, но интересна описанием с точки зрителя, и позволяет проводить некоторые параллели к современному.
И, наконец, Симонов оставил несколько стихотворений о поездке:
В корреспондентском клубе
Военно-морская база в Майдзуре
Нет!
Новогодняя ночь в Токио
Хибачи
Футон
Золотые рыбки
«Я в эмигрантский дом попал...»

Рекомендую интересующимся периодом.
Константин Симонов - Япония, 46

Немного цитат:

Про руины
«Нетрудно представить себе, какой ад был здесь, когда на город сбрасывались десятки тысяч "зажигалок" и он весь горел. То, что осталось от Токио, состоит из трех частей: во-первых, сам по себе составляющий целый город центр Токио, построенный в основном по-европейски; во-вторых, разбросанные по всему городу островки каменных зданий, разнокалиберных, многоэтажных, в большинстве своем некрасивых и не очень вяжущихся друг в другом (Токио почти не бомбили фугасными бомбами, от "зажигалок" эти дома не могли сгореть и поэтому остались целыми); и, наконец, в третьих, довольно многочисленные улицы и кварталы состоящие из мелких несгоревших деревянных домов.
Когда мы в первое утро проснулись в Токио (а корреспондентский клуб, как я говорил, стоит в центре) и пошли по улицам, нас поразил вид десятков совершенно целых кварталов. Но сейчас же за этими кварталами начинаются абсолютные пустыри, на которых из кусков обгоревших досок и груд черепицы торчат только бесконечные несгораемые шкафы. Огромное количество таких шкафов торчит прямо из земли, как старые кладбищенские монументы. Это производит довольно необычное и странное впечатление.»

Модерновое котацу
«Котацу в доме фабриканта шелка был усовершенствованный: в полу была вырезана дыра размером в квадратный метр и глубиной сантиметров сорок, посредине помещалось хибати, в данном случае электрическое, то есть со вделанной в него обыкновенной электрической плиткой. Над дырой был поставлен стол немножко больше нее. Стол был накрыт большим квадратным ватным одеялом - футоном, а поверх этого одеяла был положен большой поднос в размер стола. Вот и все. Вы подходили, садились на подушку и нормально, по-европейски, опускали ноги в это углубление и сидели за столом, как сидят за всяким столом, если не считать, что у вас не было сзади спинки стула. Ногам вашим было тепло, а потом даже и жарко, а спине, по контрасту, люто холодно - словом, все, как полагается в Японии.
Первые пятнадцать минут, когда ноги у меня согрелись и я сидел по-человечески, заставили меня беспредельно восхищаться таким гениальным приспособлением, как этот котацу. Но потом мне вдруг пришла в голову чрезвычайно простая идея: а что если не выпиливать пол, не делать эту дырку, не закрывать ее одеялом, не ставить эту печку, а просто-напросто устроить в комнате паровое отопление, чтобы было тепло и ногам и спине, и поставить в ней обыкновенный стол и около него обыкновенные стулья; и когда эта простая идея пришла мне в голову, то мое восхищение перед гениальностью котацу слегка померкло.»

No comment
«Сегодня мне еще раз в голову пришла мысль, основывающаяся на многих наблюдениях, что люди интеллигентных профессий во всех странах чаще, чем представители так называемых низших классов, утрачивают свои резкие национальные особенности во внешности, в лице. Особенно наглядно это было видно в Японии. В среде потомственной интеллигенции сравнительно мало типично японских, широкоскулых и косоглазых, лиц, а есть просто лица, имея которые можно выдавать себя за японцев.»

«Вообще в музыке театра "Но" есть много мотивов старых, буддийских молитв.
Особенностью "Но" было то, что его драматурги и композиторы одновременно были исполнителями своих пьес и мелодий.
- А сейчас артисты "Но" - только артисты? - спрашиваю я.
- Да, потому что за последние годы в репертуаре театра "Но" не появляется пьес, которые могли бы по высоте своего искусства заменить пьесы старого репертуара.
Я спрашиваю: что означает для моего собеседника понятие "за последние годы"?
Он отвечает, что имеет в виду последние двести лет, и, покончив с этой темой, переходит к рассказу о том, что, собственно, представляют собой традиционные представления "Но".»

О ваби-саби
«Есть рассказ о старом учителе чайных церемоний Сео, которого однажды пригласил его ученик, с тем чтобы угостить его чаем. Пригласил и сказал, что просит его полюбоваться при этом прекрасной вазой, которую он только что купил в лавке. Сео дал согласие, но, когда пошел в гости к ученику на чайную церемонию, взял в рукав кимоно молоток. Он видел в лавке ту вазу, которую потом купил его ученик, и она ему не понравилась, потому что у нее было сделано для красоты две ручки, хотя по прямому назначению хватило бы одной. Сео взял молоток, чтобы, придя к ученику, отбить у вазы лишнюю ручку. Однако когда он пришел к ученику, то увидел, что молоток не нужен, сам ученик уже отбил вторую, ненужную ручку.»


И два стиха напоследок

ХИБАЧИ

В тонком доме над рекою
У хибачи греем руки.
Спросишь, что это такое,
Ты об этой штуке.
Это - лакированный горшок
С медью красною внутри,
Сверху - пепла на вершок,
А под ним - углей на три.
На циновках мы сидим
Босиком вокруг горшка,
Руки греем и молчим
По незнанью языка.
Впрочем, это даже лучше -
Никому не отвечать
И иметь удобный случай
Помолчать.
В доме холодно, спасенья
          Нет.
Потому что отопленья
          Нет.
Дорогого,
          Дарового,
                    Дровяного,
                              Парового -
Никакого
          Нет.
Говорят, что потепленье
          В феврале.
А пока все отопленье
          Тут, в золе.
Под золой три угля тлеют,
          Легкий чад.
Трое русских руки греют,
          Молчат.
Впрочем, говорят, не для обиды
          Бедных
                    Нас
Сделан этот деревом обитый
          Медный
                    Таз.
Не из прихоти он скован,
Не с отчаянья,
А нарочно, для мужского
          Молчания.
Чтоб всю ночь над ним
          Сидеть,
                    Молчать,
Не говорить,
Только уголь брать,
Чтоб прикурить,
Да смотреть, как под золой
          Огонь
Пролетит, как голубой
          Конь.
1946, Япония


ВОЕННО-МОРСКАЯ БАЗА В МАЙДЗУРЕ

Бухта Майдзура. Снег и чайки
С неба наискось вылетают,
И барашков белые стайки
Стайки птиц на себе качают.

Бухта длинная и кривая,
Каждый звук в ней долог и гулок;
Словно в каменный переулок,
Я на лодке в нее вплываю.

Эхо десять раз прогрохочет,
Но еще умирать не хочет,
Словно долгая жизнь людская
Все еще шумит затихая.

А потом тишина такая,
Будто слышно с далекой кручи,
Как, друг друга под бок толкая,
Под водой проплывают тучи.

Небо цвета пепла, а горы
Цвета чуть разведенной туши.
Надоели чужие споры,
Надоели чужие уши.

Надоел лейтенант О'Квисли
Из разведывательной службы,
Под предлогом солдатской дружбы
Выясняющий наши мысли.

Он нас бьет по плечам руками,
Хвалит русские папиросы
И, считая нас дураками,
День-деньской задает вопросы.

Утомительное условье -
Каждый день, вот уже полгода,
Пить с разведчиком за здоровье
"Представляемого им народа".

До безумия осточертело
Делать это с наивным видом,
Но О'Квисли душой и телом
Всем нам предан. Вернее, придан.

Он нас будет травить вниманьем
До отплытия парохода
И в последний раз с содроганьем
Улыбнется нам через воду.

Бухта Майдзура. Птичьи крики,
Снег над грифельными горами,
Мачты, выставленные, как пики,
Над японскими крейсерами.

И немецкая субмарина,
Обогнувшая шар когда-то,
Чтоб в последние дни Берлина
Привезти сюда дипломата.

Волны, как усталые руки,
Тихо шлепают в ее люки.

Где теперь вы, наш провожатый,
Джеймс О'Квисли, наш добрый гений,
Славный малый и аккуратный
Собиратель всех наших мнений?

Как бы, верно, вас удивила
Моя клятва спустя два года,
Что мне в Майдзуре нужно было
Просто небо и просто воду,

Просто пасмурную погоду,
Просто северную природу,
Просто снега хлопья косые,
Мне напомнившие Россию.

Угадав этот частный случай,
Чем скитаться со мною в паре,
Вы могли бы гораздо лучше
Провести свое время в баре.

Ну, а в общем-то - дело скверно,
Успокаивать вас не буду:
Коммунизм победит повсюду!
Тут предчувствие ваше - верно!
1948
Tags: Япония, книги
Subscribe

Posts from This Journal “Япония” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments